Термин «гражданская жизнь» я употребил не случайно. Я впервые смог получить нормальный паспорт гражданина СССР, впервые получил право участия в выборах – до войны я был еще несовершеннолетним. Больше того, я впервые получил собственную жилплощадь – комнату в двухкомнатной квартире с видом на пути Киевского вокзала и поворот Филевской линии метро и, конечно, соответствующей акустикой. Я стал впервые работать не как ссыльный или лишенный прав, а как нормальный советский гражданин. Мне исполнилось 33 года.

Я восстановился в МВТУ, на 3-й курс. Ребята были лет на 15 моложе меня, да и ряд преподавателей не старше. С колоссальным напряжением усваивал материал. Такие вещи, как формулы дифференцирования (и многое другое), которые после 2-го курса остаются в памяти автоматом, приходилось чуть ли не каждый раз или смотреть в справочнике, или выводить – за предыдущие 13 лет дифференцировать не пришлось ни разу! Наконец, срабатывало чувство чести – в моем положении и возрасте нельзя было ни сачковать, ни списывать, ни пользоваться шпаргалками или подсказками – учиться надо было честно. Это требовало очень больших усилий, не сопоставимых с усилиями при учебе в нормальном возрасте и при нормальных условиях.

Мне везло и здесь. На нашей кафедре работали титаны гидромашиностроения Иван Иванович Куколевский, Сергей Сергеевич Руднев, Вячеслав Вячеславович Мишке (не буду перечислять еще многих достойных самого глубокого уважения профессоров, доцентов, преподавателей). Их отношение к студентам, их обучению и оценке знаний всегда вызывало и вызывает величайшее уважение. Неформальный подход этих преподавателей к своей работе лучше всего характеризовало выражение: «на экзамене можете пользоваться любой литературой, вплоть до цирковых афиш!». До сих пор сохранилось в памяти удивление и восхищение тем, как на экзамене, нисколько не расширяя тему вопроса, экзаменатор заставлял залезть в такую его глубину, о существовании которой ты и не подозревал. О нашей кафедре написано достаточно много, так что я не буду продолжать эту тему.

Вскоре после возвращения в МВТУ на меня вышли бывшие однокурсники Володя Калишевский и Леша Голубев. Они работали в ВИГМе – Всесоюзном институте гидромашиностроения — и предложили мне устроиться туда же, не бросая МВТУ. В этом институте, не раз реорганизованном, я проработал сорок шесть лет: сначала инженером, затем завлабом, начальником отдела, главным инженером.

Леша Зак был распределен на Свесский насосный завод, Борис Павлов – на Щелковский, Юра Чередниченко на ЗИС (ЗИЛ). Должен сказать, что во времена моего отсутствия ребята не теряли связи с Яной и даже потом шутливо переругивались, споря о том, кто же нес из роддома Леночку.

Шли годы. Ушла из жизни Яна. Окончила МЭИ Леночка. В мою жизнь вошла Светлана. У Лены родилась маленькая Яночка, которая тоже выросла, окончила ВУЗ, нашла Лешу и они растят Яшу. Нас навсегда покинули Витя и Анечка Шулькины, их сын Лева, Женя Ахутин, Лена Соболь, Юра Чередниченко, Леша Зак, Леша Голубев.

Воркута для меня началась с работы механиком карьера на берегу реки Юнь-Яга, где экскаваторы должны были добывать гравий и грузить его на платформы для отправки на дорожное строительство. Была зима, гравий, как и земля вокруг, промерзли до твердости камня. У экскаваторов рвались тросы, глохли дизели, план не шел. Командовал в то время Дорстроем генерал по фамилии Мотрич. Приезжал, ругался, но взрывников, которых я у него требовал, не присылал.

Очень скоро приехала меня навестить Яна. Устроились мы в недостроенном домике вблизи карьера. Несмотря на то, что дефицита угля не было, свежести (в отличие от мебели) в доме хватало. Рядом располагалась собачья казарма. Молодых собак выпускали погулять и один раз они хоть и не покусали Яну, но порвали ее новое зимнее пальто. Словом, в Москву она могла увезти красочные впечатления.

Вскоре после отъезда Яны генерал меня все-таки уволил. Какое-то время искал работу. Передвигаться между шахтами приходилось, в основном, пешком, так как поезда ходили два раза в сутки. Не помню, кто меня надоумил зайти в отдел труда и зарплаты комбината, там меня проэкзаменовали на предмет знаний о скорости резания на токарном станке, обрадовались, что нашелся человек, представляющий, что это такое, и направили нормировщиком на РЭМЗ-1 – ремонтный электромеханический завод №1. На этом заводе я проработал около 5 лет – до реабилитации и отъезда из Воркуты.

Завод РЭМЗ-1 был расположен в поселке Рудник, с которого начиналась Воркута, на правом берегу реки Воркуты. Территориально он примыкал к старейшей шахте комбината – шахте №8, у них общий лагпункт. Добираться туда из города зимой можно было по льду, а летом работала переправа с лодочником по фамилии Матарадзе. В годы оттепели он даже попал в «Правду», если не ошибаюсь, в уголовную хронику.

Проблема жилья в Воркуте была такой же острой, как и во всей стране. Следует иметь в виду, что в то время, несмотря на статус Воркуты как города, она не имела никакой городской власти – ни горсовета, ни даже горкома партии. Вся власть была сосредоточена в лице начальника комбината Воркутауголь, он же начальник Речлага (так назывался особый лагерь в Воркуте). Когда Яна должна была переехать в Воркуту, для решения жилищного вопроса мне пришлось пробиваться к нему. Никаких приемных дней и часов, или записи на прием не существовало. Я честно отсидел в приемной, пока не ушел секретарь (это было около 2-х часов ночи), ворвался в кабинет и удивительно быстро решил вопрос. На следующий день я переезжал из общежития в тюрьму, правда, бывшую, но расположенную на Руднике, рядом с заводом. Поселили меня в настоящую камеру-одиночку образца 30-х годов.

Воркута. 1952 год.

Вскоре туда приехала и Яна, которой было очень сложно найти работу, диплом МГУ особенно не помогал. У меня сохранилась наша фотография, выполненная в ателье, которое помещалось в шестиграннике на пересечении улицы Ленина и железной дороги, рядом с техникумом.

На заводе я некоторое время проработал нормировщиком, потом был начальником почти всех заводских цехов поочередно, каждый год в период отпусков от 4 до 6 месяцев замещал начальника производства, словом, производственную и хозяйственную практику получил серьезную.

Когда завод построил одноэтажный каркасно-засыпной домик на 8 комнат, получил отдельную комнату и я.

Статус ссыльного, помимо невозможности выезда даже в отпуск, проявлялся в том, что ежемесячно надо было отмечаться в комендатуре и еще больше в том, что мы зарабатывали в два раза меньше вольнонаемных. С нами не заключался договор, предусматривающий северные надбавки к зарплате, которые через три года достигали 100%. Кроме того, из-за поражения в правах мы не были членами профсоюза и больничные листы оплачивались только частично.

Портила жизнь рука. Обострения продолжались. В Воркуте были собраны отличные хирурги, но со мной им определенно не везло: три операции, и все неудачные. Яне врачи про меня ничего хорошего не говорили. И она сама там постоянно болела.

Из Воркуты два раза удалось выехать, оба раза законно. Конечно, это было после смерти Сталина. Первый раз по заявлению я получил разрешение на выезд в Джетыгару. Это городок в Кустанайской области, в который съехались мои родители. Папа отбывал ссылку в Красноярском крае, мама – в Джетыгаре, но ему разрешили к ней переехать. Мне надо было ехать железной дорогой до Орска, потом автобусом по степи. Даже дикого волка встретили, который бежал параллельным автобусу курсом. Туда я честно ехал кратчайшим путем, через Свердловск.

А на обратном пути я твердо решил познакомиться с дочкой, которой было уже почти 8 лет. Поэтому поехал через Москву. Конечно, определенный риск был, никаких документов, кроме пенсионного удостоверения, заводского пропуска и справки из комендатуры, у меня не было. Но обошлось. С Леночкой мы познакомились, подружились и дружим до сих пор, практически каждый выходной она меня навещает.

В 1955 году я ходил в город оформлять отпуск. После очередной реорганизации нас объединили с другим заводом, и все бумажные дела надо было выполнять там. На обратном пути, проходя мимо вывески воркутинского профсоюза угольщиков, я решил рискнуть и попробовать попросить путевку. Рискнуть, так как пораженные в правах не являются членами профсоюза, и этого основания было достаточно, чтобы мне показали на дверь. Пришел, поплакал, что я только что выписался после очередной операции, и… получил путевку в Одессу, в санаторий «Аркадия».

Оформление разрешения на выезд заняло больше месяца. Однако для этого разрешили выехать в Сыктывкар, в знакомое МВД Коми АССР.

Ожидание оформления было даже приятным. Несколько дней мы прожили в гостинице, в окно нам смотрело дерево. Потом, с помощью работавших там однокурсников Яны по МГУ, купили путевку в расположенный выше по Вычегде дом отдыха, где было еще больше деревьев. Я не считаю себя сентиментальным, но оказалось, что встреча с деревьями взволновала необыкновенно. Все-таки разлука с ними составила 10 лет.

Разрешение пришло.

В Москве, по дороге в Одессу, познакомился с прокурором главной военной прокуратуры Синицыным, у которого находилось мое заявление о реабилитации. Он очень внимательно со мной занимался, посоветовал написать заявление о реабилитации Павла Артуровича и спокойно ехать в Одессу. Когда срок путевки окончился, через родителей (они уже были реабилитированы) рекомендовал постараться застрять в Одессе еще на месяц. Однако, приехав в Москву еще через месяц, я застал свое дело в том же состоянии. Молва утверждала, что список на реабилитацию с нашими фамилиями генеральный прокурор Руденко понес не к Хрущеву, который был в отпуске, а к Кагановичу, погнавшего его прочь.

Синицын посоветовал мне дожидаться решения в Москве. Я сказал, что, будучи «беспаспортным бродягой», рискую при любой встрече с милицией быть отправленным в Воркуту по этапу, но останусь. Для страховки он дал мне свои телефоны, телефон помощника главного военного прокурора и даже письмо в милицию с просьбой о временной прописке. Ожидание продолжалось 9 месяцев, но за это время у меня произошло важное событие: в январе 1956 года в ЦИТО мне сделали удачную операцию на руке. С тех пор рана уже не открывалась, и я очень скоро снял руку с перевязи, на которой она лежала полных 13 лет.

В августе все мы — Ахутин, Мирошников, Соболь, Аня и Витя Шулькины и я получили решение о реабилитации. Я съездил в Воркуту, уволился с завода, попрощался с севером.

Еще раз в Воркуте я побывал в 1971 году. После смерти Яны я летал туда с Леночкой, показал ей очень изменившийся город и почти не изменившийся поселок Рудник.

На уже устаревших картах и фотографиях Google, относящихся к 80-м годам, Рудник совсем не похож на прежний, его застроили многоэтажными домами и нормальными дорогами. Зато современные фотографии Рудника на сайте заброшенных городов и поселков достойны того, чтобы их поместили в фильмы ужасов: пустые глазницы окон многоэтажных домов, полуразрушенные их каркасы напомнили мои первые впечатления от войны по дороге на фронт.

И.С. Гохман. Абезь. 1951(?).

В том месте, где железная дорога на Воркуту и Лабытнанги пересекает полярный круг, находится станция Абезь. Там же было расположено инвалидное лаготделение Минлага, одного из особых лагерей, штаб-квартира которого была несколько южнее, на станции Инта.

Про эти лагеря написано более чем достаточно, немало написано и про Инту, и про Абезь, и про их обитателей.

На работу нас никуда не выводили, все носили номера. У меня был Ш299. В свое время я его довез до Москвы, но дома сберечь не удалось. Письма можно было посылать раз в полгода.

Одним из первых летописцев Абези был Анатолий Ванеев. Это был красивый молодой человек, примерно моего возраста. Он знал много стихов и охотно их читал. Особенно любил читать есенинского «Черного человека». Он сблизился с профессором Карсавиным, известным философом совсем не марксистко-ленинского толка, братом еще более известной балерины. Среди «абезиан» были искусствовед Пунин, более знакомый как один из мужей Анны Ахматовой, видный организатор отечественного телевидения Фортушенко.

Много заключенных было «посадки» 1948-1949 годов, с достаточно высоким уровнем образования. Преобладали гуманитарии и медики, поэтому за возможность работать в КВЧ (культурно-воспитательная часть) и медсанчасти шла достаточно жесткая и не всегда интеллигентная конкуренция.

Мне до конца срока счет шел уже на месяцы, поэтому никаких действий по поводу работы я не предпринимал. Занимал себя, в основном, шахматами. Баловался даже игрой вслепую. Был у меня постоянный партнер, Исаак Соломонович Гохман, очень симпатичный и очень интеллигентный москвич с Армянского переулка, на воле – сотрудник ЦНИИчермета. Чтобы не играть спустя рукава, применяли друг к другу суровое наказание: тот, кто проиграет три партии подряд, получает фору – коня. Чтобы вновь играть на равных, надо три партии подряд выиграть. А если еще три проиграть, то фора будет ладья – совсем обидно. После возвращения в Москву мы с ним несколько раз встречались, потом случилось так, что я работал в одном НИИ с его племянником Сашей, а последние годы изредка встречаюсь с его внуком Ильей.

Так прошли долгие месяцы до сентября, когда подошел конец срока. Освобождаться меня повезли в центр Минлага, в Инту. В Инте встретился с Женей Ахутиным. Старшим дневальным соседнего барака был Александр Старостин, один из знаменитых братьев-футболистов, в прошлом капитан футбольных команд московского Спартака, сборных Москвы и СССР. Любопытная встреча у меня произошла с одним иранцем. Это был крупный мужчина лет 40 – 50, ни слова не говоривший по-русски, который был счастлив от возможности объясняться со мной по-французски. По его словам, он был из семьи шаха Реза Пехлеви, не помню, племянник, кузен или дядя. Арестован был нашими войсками, пока они еще стояли в Иране. Как и многие другие, утверждал, что не имеет понятия, за что и почему.

Следует сказать, что и об Абези, и о Воркуте довольно подробно написано не только у Ванеева, но и в весьма своеобразной книге Цви Прейгерзона «Дневник воспоминаний бывшего лагерника (1949 — 1955)». В указателе имен я нашел около десятка знакомых по сидению в Абези и работе  на РМЗ-1 в Воркуте.

Когда окончился срок, из лагеря меня не выпустили, а посадили в столыпинский вагон и повезли в столицу Коми АССР город Сыктывкар. Там МВД республики должно было определить место моего вечного поселения. Железной дороги до Сыктывкара тогда еще не было, так что ехать надо было через пересылку в Княжпогосте, а оттуда в воронке, паромом через Вычегду в Сыктывкар.

В МВД Коми АССР мне объявили, что направляют меня куда-то в глушь, в лесные края. Я им усиленно и достаточно громко разъяснял, что одноруких лесорубов и трелевщиков не бывает, и что я не приговорен к смерти, и они обязаны отправить меня туда, где я смогу работать и все-таки как-то жить. Видимо, моя аргументация подействовала (или встретились приличные люди?), несколько дней я просидел в их внутренней тюрьме и в конце концов местом моего вечного поселения был объявлен город Воркута. Я расписался в том, что в случае самовольного выезда с места ссылки меня ожидают 15 (или 25?) лет каторги, после чего меня опять отправили в Княжпогост, опять посадили в столыпинский вагон, и через пару дней я прибыл в Воркуту.

В.Кантовский. Молотовск. 1948.

Молотовск теперь называется Северодвинском. Расположен он на берегу Никольского устья Северной Двины, а славен построенным моими товарищами судостроительным заводом, одним из крупнейших в мире. Но в моей жизни он знаменателен тем, что если в прежней лагерной жизни я был занят спасением собственной шкуры, то здесь я оказался ответственным за судьбы десятков человек. Наш лагерь – Ягринлаг, был назван по имени острова Ягры, который стоит в устье напротив города.

Конечно, я попал на инвалидный лагпункт. Перспектива одна: медленно погибать, физически и морально (дом престарелых в тюремном варианте). Это может занять 6 месяцев, или 36, но от этого ничего не меняется. Пытался чем-то себя занять, работал счетоводом, бухгалтером (счеты я освоил еще в Омске), но это ничего не решало в принципе. Тогда я, по омскому опыту, стал ежемесячно обращаться к руководству лагеря с заявлениями. В них я возмущался тем, что я, с образованием не каким-нибудь, а три курса МВТУ (на всякий случай, я немного преувеличивал), не используюсь по специальности на такой важнейшей стройке при существующем дефиците инженерных кадров.

В конце концов, моя нахальная настойчивость и мое везение сработали. Я был переведен в бригаду механических мастерских УНР-314 «Гидромеханизация», почти по выбранной мною специальности в МВТУ.

Гидромеханизация играла важную роль в строительстве завода. Колоссальные объемы земляных работ при сооружении эллинга, наливного бассейна, строительстве первых современных жилых домов в тундре (35-й квартал) уже не могли выполняться только традиционными для ГУЛАГа лопатой и тачкой (тачка именовалась «машина ОСО – два руля, одно колесо»). Тем более, что ход выполнения многих из них контролировался «на самом верху»,

Мастерские были расположены на берегу, в непосредственной близости от довольно известного бывшего Никольского монастыря. Они состояли из механосборочного цеха, кузницы, котельно-сварочного участка и небольших электромастерской и инструменталки. Ремонтировались и производились насосы, землесосы, гидромониторы, соединения пульповодов. Приходилось даже полностью делать земснаряды с понтонами и всей начинкой. Песок очень быстро съедал проточную часть землесосов, поэтому постоянно изготавливались рабочие колеса и бронедиски, валы, многие другие запчасти. Номенклатура была очень широкой.

В мастерских работала бригада из 50-60 заключенных. Станки обслуживали ленинградские станочники высшей квалификации, мужчины во цвете лет, все политические. Котельщиками и молотобойцами, как правило, были здоровые ребята из Западной Украины. Среди заключенных расконвоированных не было, все сидели по 58-й. В штате было несколько вольнонаемных: начальник мастерских, сварщики и слесари — они выезжали на объекты, расположенные вне зон оцепления.

А я, напросившийся на работу как крупный специалист, по существу, в первый раз в жизни встретился с работающими станками. Проверку мне устроили серьезную: незадолго до этого из Америки по ленд-лизу был получен новый фрезерный станок «Цинцинатти», и он не работал. Дня два под не назойливым наблюдением, но пристальным вниманием и начальства, и бригады я изучал документацию, кинематические схемы, считал зубья у шестеренок в передачах станка и в конце концов поставил диагноз – не хватает шестерни с таким-то числом зубьев (разницы между модулем и питчем я тогда еще не знал, но ребята разобрались). Сделали шестерню, установили ее, и станок заработал! После этого я стал своим в бригаде. Конечно, сработало сопровождающее меня в жизни везение, но, безусловно, и школа МВТУ и курс ТММ сыграли свою роль – если я не сталкивался с шестернями в металле, то с кинематическими схемами и расчетом передаточных чисел имел дело не раз.

С моей рукой на перевязи меня посадили в конторке. Мой прежний лагерный опыт меня научил тому, что не получить с начальника всего, что он в состоянии дать – великий грех, а пытаться получить больше, чем он может – напрасный труд.

Для начала мне было поручено нормирование. Я довольно быстро сообразил, что при грамотном оформлении нарядов на работы, надлежащем описании работ, использовании предусмотренных Едиными нормами времени коэффициентов и внимательном чтении имеющихся там примечаний, процент выполнения норм бригадой может быть доведен до оптимального. При этом не потребуется увеличения интенсивности труда. Конечно, этого нельзя делать скачкообразно и нельзя подводить начальство – производственные показатели снижать тоже нельзя.

Наш начальник, симпатичный спокойный мужчина, ничего общего не имевший с лагерными вертухаями, очень уставал от писанины с нарядами, отчетами и т.д. Он больше интересовался автомобилями, с удовольствием возился со стареньким ЗИСом и недавно полученным автокраном. Постепенно он передал мне практически все производственные вопросы – расцеховку, распределение по станкам и т.п. А я жадно учился, учиться было чему. Довольно быстро освоил гитару токарного станка, делительную головку на фрезерном (зуборезных у нас не было), расчет заготовок для поковок, раскрой листа для объемных деталей и т.д. Представлял, что кроется за описанием операции в Единых нормах времени. Приятно было, что самые квалифицированные ребята не только помогали мне освоиться на новом месте, но вскоре стали со мной советоваться по вопросам обработки. Это токарь Женя Шавыкин, фрезеровщик Миша Козлов (они на снимке), сварщик Иван Майборода, котельщик Джура, слесарь Володя Амонтов. Я стал почти официально называться техноруком мастерских и назначен бригадиром нашей 236 бригады.

Тем временем показатели бригады росли, она стала одной из лучших в лаготделении. Все пайки мы получали по максимуму, обмундирование нам выдавали первого срока и поселили нас в барак ударников, где были не сплошные нары в два этажа, а настоящие койки с постельным бельем. А мое трудное отчество выучили даже нарядчики.

Чтобы еще более улучшить материальное положение бригады, мы занялись ремонтом частного флота – моторных лодок, мелких баркасов и т.п. Город стоял на берегу, приличных дорог на материк не было, более или менее обеспеченные местные жители стремились завести плавсредства. Наши мастерские тоже располагались на берегу, на воде даже иногда ремонтировались земснаряды, так что для организации ремонта условия были. Договариваться с охраняющими нас несколькими солдатами мы предлагали заказчикам, у них это почти всегда получалось. Расчеты производились натурой, чаще всего нам привозили мешок рыбы или тушу тюленя.

Во всяком случае, даже самые слабые ребята окрепли, в санчасти они стали очень редкими посетителями. И вспоминая годы нахождения во 2-м лаготделении Ягринлага, на берегу Белого моря, в городе Молотовске, нынешнем Северодвинске, радуюсь, что мне удалось сделать что то доброе и полезное хорошим людям в нелегком положении.

Скажу без рисовки, я все время чувствовал ответственность за свой коллектив, мысли постоянно крутились о том, как подстраховаться от лагерных угроз, как найти оптимальные соотношения между в меру честной работой, требованиями лагерной жизни и возможностями ее очеловечивания. Думаю, и в бригаде, да и в лаготделении я пользовался не показным авторитетом. Несмотря на еще не почтенный возраст (мне в то время было от 24 до 28 лет), меня называли Кристапычем.

Были у меня сложности с медициной. Моя рука периодически давала осложнения. Локоть вздувался так, что едва пролезал в рукав, температура подскакивала, ночами не сон, а какой-то бред, словом, состояние достаточно тяжелое. А в санчасть идти нельзя: обязательно отправят в стационар, а оттуда автоматом в инвалидный лагпункт, из которого я с такими усилиями вырвался. Приходилось лечиться своими силами. Ставил компрессы, дробил стрептоцид и посыпал рану при перевязках, а иногда доходило до того, что обжигал на огне остро отточенный нож и сам себе вскрывал флегмону. Обязательно нужно сказать, что в такие дни наш начальник стремился отвозить нас в лагерь на ЗИСе, к которому мы сделали устанавливаемые на борта съемные доски-скамейки. Пешком 4 – 5 км пути в один конец при любой погоде, это немало.

Переписка еще не была ограничена, я часто получал письма, журналы, следил за новинками советской литературы. Двоюродный брат Яны, тогда школьник, впоследствии известный поэт-песенник Леня Дербенев увлекался фотографией. Благодаря этому я мог издали наблюдать, как росла Леночка, почти с каждым письмом я получал ее снимки. А как самый передовой бригадир, я в 1948 году получил даже право на личное свидание – право провести с женой три дня в комнатке на вахте.

Тем временем товарищ Сталин решил, что для тех, кого его органы (которые до наших дней называют «компетентными», а в чем их компетентность, не знает, наверно, никто) признали политическими преступниками, должны быть созданы каторжные и «особые» лагеря.

Ребят стали периодически выдергивать на этапы, обычно они попадали на строительство так и не построенной Северо-Сибирской железной дороги. Когда после реабилитации я стал собирать справки о своем пребывании в лагерях, мне дали справку, что из Ягринлага я выбыл в 1947 году.

В деле также имеется решение Архангельской «тройки» о моем переводе в особый лагерь, датированное 1947 годом. Могу только сделать вывод, что лагерное начальство, отрапортовав о выполнении, оставляло меня работать, пока для них это было возможно и допустимо – до весны 1950 года. Ведь для отчетности, и не только, полезно было иметь бригаду с высокими показателями и удовлетворительно работающие мехмастерские. С другой стороны, это, конечно, показывает уровень канцелярской работы в этом лагере.

.

Из Инты я тоже получил справку. Если их сопоставить, то получается, что с августа 1947 до апреля 1950 я гулял неизвестно где.

В камере нас находилось четверо, причем все 8 месяцев, что я там провел, как мне помнится, состав не менялся.

Артист Болховской вместе с Ленинградским театром под руководством Радлова попал к немцам во время гастролей на Северном Кавказе. В Германии они как-то зарабатывали на хлеб концертными выступлениями. Как и вся труппа, обвинялся в измене Родине.

Юра Каркарючкин, сын белоэмигрантов, окончил во Франции кадетский корпус, после победы откликнулся на призыв к возвращению на Родину. Обвинялся в шпионаже.

Не помню фамилии бакинского нефтяника, армянина, убежавшего от Советской власти в Румынию и привезенного в Москву из Бухареста. Наверно, тоже обвинен в шпионаже.

При первых допросах выяснилось, что кроме меня были арестованы Женя Ахутин, Лена Соболь, Витя Шулькин. Из лагеря привезли Колю Мирошникова. Женя Ахутин, обучавшийся в Военно-медицинской Академии, за месяц до ареста был уволен из армии по болезни – циклотимия с частыми фазами. Нам припомнили 1939, 1940 и 1941 годы, усиленно искали состав преступления в письмах, которыми мы обменивались в войну. Шили и пришили статью 58 пункты 10 и 11, то есть антисоветская пропаганда и организация (формулирую совсем не строго по УК).

А в это время моя жена перехитрила лубянских стражей. Не знаю, как она в то время достала апельсин, но в передаче, которую я получил на новый 1946 год, был апельсин, на котором бритвой было очень аккуратно написано «жду дочку». 3 июня 1946 года у меня родилась дочка Леночка.

Следствие продолжалось 7 месяцев, потом нас перевели в Бутырку. Режим там был значительно либеральнее, бытовые условия несравненно хуже. Я оказался в одной камере с Витей Шулькиным. В камере находилось человек 60 – 80, сплошные двухэтажные нары с двух сторон. Зато свободно можно было перестукиваться с соседями. Так как стены были добротными и достаточно толстыми, то пользовались для этого деревянными ложками.

В мае 1946 года нас привезли в военный трибунал Московского округа в Б.Черкасский переулок. Там выяснилось, что следствие сработало так слабо, что нам не дали даже стандартных 10 лет. По 5 лет получили Лена Соболь и Витя Шулькин, по 6 – Женя Ахутин и я. Колю Мирошникова от нас отделили и ему все-таки дали 10. Всем добавили поражение в правах на 3 года.

Ребят быстро забрали в московские лагеря строить столицу. А я – инвалид, никакому нанимателю не нужен, сижу и жду. Наконец, осенью, в сентябре или октябре, переводят в пересыльную Краснопресненскую тюрьму и дальше, на этап в Молотовск, на Белое море.

Первая проблема — куда пойти учиться? Тянуло в общественные науки, но было очевидно, что моя биография для них совершенно непригодна. Мама, естественно, беспокоилась об обеспеченном куске хлеба. А это означало — врач или инженер. К медицине я с самого детства не испытывал никаких симпатий, поэтому, получив копию аттестата (подлинник зачем-то понадобился НКГБ, туда за ним мне идти не хотелось), я отнес ее в МММИ им. Баумана (еще не МВТУ). В анкете написал, что в 1941-1942 годах работал на предприятиях НКВД, то же самое про папу, на фронте воевал в 87 СП, словом, только правду, но не слишком. Сдал документы и слег на первую после госпиталя операцию. Послеоперационный период был очень неприятным с бытовой точки зрения: все выделения из раны скапливались в глухой гипсовой повязке и благоухали так, что рядом могли находиться только очень близкие или очень смелые люди.

В. Кантовский 1944. Рис. Е. Верлоцкого

Занятия тогда начинались 1 октября. Почти все студенты, за исключением нескольких фронтовиков, были на два – три года моложе меня. Чтобы попасть в институт, а не в армию, нужно было окончить школу до 18 лет – призывного возраста. Ребята разными путями получали аттестаты своевременно. Несмотря на юный возраст, почти всем им довелось ощутить тяготы войны – эвакуацию, тяжелый физический труд и самое тяжелое – голод. Некоторые из них стали моими друзьями. Володя и Лева Калишевские, Леша Голубев, Леша Зак, Юра Чередниченко, Дима Бухман, потом Борис Павлов, их жены и дети стали близкими людьми на многие десятилетия.

Из-за руки было очень неудобно чертить, я с трудом управлялся с листами. Несколько раз в год оказывался в госпитале — на очередной операции.

Переписывался со школьными друзьями. Леночка Соболь присылала мне из Омска, где она училась в мединституте, свои стихи, причем не просто текст на листочках, а почти художественно оформленные сшитые вручную книжечки.

Витя Шулькин служил в Закавказье, он женился на Анечке Бовшевер, в мае 1945 у них родился сын Лева. Женя Ахутин учился в военно-медицинской академии.

В марте 1945 года я женился на Яночке Зерновой, тоже выпускнице 100-й школы, студентке истфака МГУ.

9 мая 1945 года со всей Москвой, со всем народом я праздновал победу над фашизмом, окончание страшной войны. Много раз повторял и продолжаю утверждать, что более искреннего, более всенародного праздника в нашей истории не было.

А я перешел на 3-й курс МВТУ и принял решение специализироваться по гидромашинам у профессора И.И. Куколевского.

В августе 1945 я получил разрешение и мы с Яной поехали навестить папу, который, окончив срок, не имел права покинуть Вятлаг, хотя и жил теперь за зоной.

На обратном пути у нашего дома нас встретили, посадили меня в черную эмку (автомобиль М-1 Горьковского автозавода) и отвезли на Лубянку. Наверно, из воспитательных соображений, меня украсили фонарем под глазом, хорошо заметным на снимке, сделанным по прибытию на Лубянку. Рука у меня была на перевязи, и ростом, и массой я значительно уступал этим господам. Очевидно, ими были получены соответствующие инструкции.

Это случилось 16 сентября 1945 года.

Надо полагать, с моим прибытием у особистов этого запасного полка возникли если не проблемы, то некоторые вопросы. Действительно, здесь готовились кадры для латышской дивизии, недавно получившей звание гвардейской, и вдруг прислали бойца, на котором висит срок, да еще по политической статье, словом, врага народа. Очевидно, стали советоваться с еще более компетентными товарищами. Заняло это примерно две недели.

Я в это время жил так же, как все ожидающие отправки на фронт красноармейцы. Днем маршировали, с песнями ходили в столовую, изучали винтовку Мосина образца 1891/1930 года, дремали на политзанятиях, а ночью поднимались по тревоге в лес за дровами. Раза два нас водили пострелять, и мне пришлось убедиться, что за полтора года тюрьмы и лагеря у меня здорово ухудшилось зрение – мишеней в своих очках я просто не видел.

В один прекрасный день меня вызвали, посадили в грузовик и отвезли в какую-то соседнюю часть. (Гороховецкие лагеря расположены на шоссе Москва — Горький и вдоль шоссе было расквартировано много войсковых частей). Вскоре выяснилось, что здесь формируются маршевые роты для штрафных подразделений. Но те же проблемы остались: в приказах о национальных частях ничего не сказано о штрафниках, а в приказах о штрафных подразделениях — о тех, кто должен был служить в национальных частях. Трудные бумаги бюрократы стараются переложить на соседний стол, здесь поступили так же. Меня и еще трех прибалтов отправили в распоряжение Северо-Западного фронта, пусть решают там. Ехали мы пассажирским поездом, через Москву, и даже на пару дней задержались у меня дома. (Какой я чертовски везучий!). Шел январь 1943 года.

Пассажирский поезд довез нас до Бологого, оттуда уже каким-то служебным добрались до станции назначения Крестцы. Здесь с нами долго не возились и распределили по штрафным ротам.

Дальше пришлось идти пешком. Я впервые увидел реалии войны и оккупации. В деревнях, через которые мы шли, не было ни домов, ни сараев, ни жителей – только трубы на пепелищах.

Не могу оценить, сколько времени занял наш путь, сколько километров мы прошли, но в итоге оказались на каком-то болоте в мелколесье. Из болота среди елочек в правильном геометрическом порядке торчали крыши нескольких десятков землянок. Это было расположение штрафной роты. Кажется, ее номер был 54, но в этом я уже не уверен, а в попытках выяснить был недостаточно настойчив.

Я получил красноармейскую книжку, где четко было написано мое звание – штрафной красноармеец. Поместили меня в одной из этих землянок. С двух сторон здесь были нары из стволов молодых елок, накрытые лапником. Между ними стояла металлическая печка, сделанная из каких-то подручных металлоизделий. В землянке находились 15 – 20 человек, но так как нары были сплошные, резерв для уплотнения оставался.

В роте было примерно 250 человек, из них 20 – 25 офицеров. Эти молодые люди формально не являлись штрафниками, но за какие-то проступки, как правило, связанные с неумеренной пьянкой, были наказаны назначением в штрафную роту. Выпивать они сохранили возможность и здесь – фронтовые сто грамм, получаемые на роту, расходовались, минуя рядовых штрафников. Рядовые в штрафники попадали через трибунал. В первую очередь, осужденные за различные воинские преступления, а также за кражу, спекуляцию, за прогул. С 58-й статьей, кроме себя, я встретил только одного человека.

Кормили достаточно сытно, за полтора года в первый раз оказался в обстановке, когда тебя не окружают голодные люди.

В это время армия вернулась к погонам, поэтому нас тоже начали готовить к вручению погон, следовательно, к приезду высокого начальства. Ввели строевую подготовку. Это продолжалось до тех пор, пока к нам не стала пристреливаться немецкая артиллерия. А скоро выяснилось, что погоны нам не дадут, со штрафников их, наоборот, срывают.

На этом участке фронта у немцев был довольно большой плацдарм с центром близ города Демянск, представлявший собой нечто вроде мешка с горловиной в районе реки Ловать. Только что триумфально закончилась Сталинградская битва, и ликвидация Демянского плацдарма была бы ее естественным продолжением.

Конечно, не штрафному красноармейцу рассуждать о планах командования. Тем не менее, очевидно, что горловину мешка надо было перерезать, а расположенную на плацдарме 16-ю армию немцев уничтожить. Какую-то очень малую роль в этой операции предстояло исполнить нашей штрафной роте.

Поздно ночью (или под утро, часов ни у кого не было) нас подняли «с вещами», выдали патроны, сухой паек, и мы пошли то ли по дороге, то ли по протоптанной болотной тропе. На подошвы налипал мокрый снег, винтовка была тяжелой, идти было очень трудно.

Утром мы оказались у стены, сложенной из снежных кирпичей, такой же, как те, что строят ребята при игре в снежные крепости. Эта стена скрывала наше прибытие от глаз немцев. Немцы, как нам сказали, были в лесу за поляной. Для начала позавтракали сухим пайком, причем впервые удостоились «наркомовских 100 граммов».

Потом была команда вперед! Как только мы вылезли из-за стены и сделали несколько шагов, начался пулеметный огонь, и мы легли на снег. Спокойно лежать немцы нам, естественно, не дали и стали накрывать минами. Наши молодые офицеры пытались убедить нас встать (или хотя бы ползти вперед), но когда они поднимались сами, их настигала немецкая пуля. О плотности огня говорит и то, что поддерживавшие нас несколько танков оказались подбитыми, не пройдя и сотни метров. Через какое-то время я получил очень сильный удар в руку, вскоре санитар мне ее кое-как завязал и велел ползти в медсанбат. Это было 16 февраля 1943 года.

Ползти было чертовски неудобно, на спине, сгибая колени и отталкиваясь подошвами, сил становилось все меньше. Когда мне показалось, что я выполз из-под обстрела, встал на ноги и побрел. Протоптанная дорога (или тропа) шла параллельно лесочку, где была «немецкая территория», и приближалась к нему местами на несколько сот метров. В лесу сидели «кукушки». Я получил еще один удар в ту же руку, по силе и боли ничем не отличавшийся от первого ранения. Однако оказалось, что это просто подтверждение моей везучести – пуля снайпера меня не только не убила или еще раз ранила, а всего лишь сорвала немного мяса на той же руке, а так как рука уже была раздроблена, то боль понятна. В конце концов, я добрался до медсанбата, назвал свою фамилию, год рождения, но когда дело дошло до номера части, несмотря на полубессознательное состояние, сообразил, что принадлежность к штрафной роте афишировать не стоит, и записали меня солдатом 87 СП.

Потом был операционный стол, первый общий наркоз и длительное полузабытье. При многих перевозках и нашем состоянии, обезболивающих и успокаивающих на нас не жалели, а это были препараты на основе морфия и спирта. Очень смутно вспоминаю первую неделю после ранения, четко помню только день Красной Армии 23 февраля, когда станцию Бологое, где в это время стоял наш состоящий из товарных вагонов санпоезд, стала бомбить немецкая авиация. Страшно неприятное ощущение полной беспомощности. Но до следующего госпиталя на станции Удомля мы все же добрались.

Я убежден, что и я, и миллионы других тяжело раненых остались живы только благодаря тем женщинам, которые в военное время (за кусок хлеба или без него) самоотверженно сдавали свою кровь для нашего спасения. Не жалели не только спирта и наркотиков, переливания крови были прозой госпитальной жизни и ни разу мне не пришлось слышать о дефиците крови, о котором так много говорят теперь.

Остались в памяти отдельные впечатления от дорог и госпиталей, а главным образом, большое, часто трогательное внимание врачей и сестричек. Так, в санпоезде, который вез меня из госпиталя на станции Удомля в глубокий тыл, в госпиталь на станции Свеча, я чувствовал каждый стык рельсов, температурил, впадал в забытье, ничего не ел. Девочки меня поместили в соседнее с ними купе, каждые пять минут заходили меня проведать, пытались взбодрить меня вином и, наконец, нашли единственный воспринимаемый мной продукт: клюкву, которую стали покупать на каждом полустанке, конечно, за свои деньги. (У меня после лагеря деньги еще не завелись). А когда в Свече меня выгрузили из поезда и отложили в сторону, за меня взялся персонал госпиталя. Я сразу оказался в операционной, где в течение нескольких часов в меня пытались влить кровь, но вены оказались такими, что в них не держался шприц даже после венесекции. Работали главный хирург и старшая операционная сестра. Три рубца от разрезов вен на мне сохранились до сих пор. Потом меня загипсовали в «самолет». Так называлась гипсовая рубашка длиной до бедер, а рука на деревянной подпорке торчала и изображала крыло самолета. С такой тяжестью на плечах я долго был не в состоянии подняться с постели. Сестрички должны были поднимать меня и придерживать по дороге в перевязочную или туалет.

Все заканчивается. Почти ровно через два года после ареста, в июне 1943 года, инвалидом Отечественной войны второй группы, с рукой на перевязи и забинтованным гипсовой повязкой локтем я вернулся домой.

В лагерь везли нас недалеко – из центра города на окраину – улицу ХХ лет ВЛКСМ. До лагеря здесь явно было овощехранилище. На территории нашего ОЛП-2 (отдельного лагерного пункта №2) выделялись несколько длинных бункеров, каждый был перекрыт сводом, поднимавшимся над землей на полтора-два метра. Как мы очень скоро выяснили, именно здесь нам предстояло жить. Было еще несколько бараков для жилья, пищеблок, санпропускник (баня с прожаркой и прачечной), какие-то хозпомещения. В одном углу, за забором, стояли женские бараки. Конечно, была и внутренняя лагерная тюрьма (землянка, которая называется кандей, карцер, БУР и т.д. и т.п.). Все огорожено вспаханной зоной, оградой с колючей проволокой, еще туго натянутой проволокой с кольцами, к которой привязывались собачьи поводки (чтобы собаки свободно бегали вдоль проволоки, но в пределах заданного коридора) и, конечно, вышками по углам.

Когда меня реабилитировали, я собирал справки из принимавших меня лагерей:

Лагерь занимался строительством авиазавода и его аэродрома. Как гласила молва и впоследствии мне удалось где-то вычитать, при нем была шарашка, где работали Туполев, а потом и Королев.

Единственным широко известным человеком, с которым там мне довелось встретиться, был писатель Владимир Соловьев. Он часто скрашивал грустные минуты изречениями своего еще не опубликованного Насреддина из Бухары. Естественно, наибольшим успехом пользовалась притча об арбузе, шахе и ишаке. Может быть, он где-нибудь что-нибудь написал и об Омлаге?

В первый рабочий день кое-как дошли до промзоны, полдня я с напарником пытался носить не очень толстые доски. Видимо, какой-то десятник или бригадир (к своему стыду, я не запомнил ни лица, ни имени этого человека) пожалел тонкого, звонкого и прозрачного мальчишку в очках. Он научил меня примитивным правилам учета: первые четыре доски – четыре точки (вершины квадрата), следующие четыре доски – стороны квадрата, еще две – диагонали. Каждый такой перечеркнутый квадратик – десяток досок. После этого я уже рисовал квадратики – считал доски.

В те времена среднее образование оказалось довольно серьезным достоинством на фоне малограмотности, а то и полной безграмотности значительной части окружающих. (Несмотря на то, что товарищ Сталин в числе своих достижений называл и культурную революцию, и полную ликвидацию неграмотности). Выяснилось, что я владею устным счетом и даже могу сосчитать таблицу с числами и вдоль, и поперек, и в правом нижнем углу все сходилось. Я быстро освоил технику работы на счетах, так что через день уже вел весь учет на участке. Еще через некоторое время способный мальчик был призван на работу в диспост (диспетчерский пост) ОЛПа и перестал ходить по морозу в промзону. Моим руководителем был Сергей Владимирович Ценк, которому я, очевидно, обязан жизнью. Очень сомнительно, что я долго бы выдержал даже такие небольшие, по лагерным меркам, нагрузки, как дорога и нахождение на промплощадке. В мои функции входило составление ежедневной производственной отчетности. Из-за дефицита бумаги эта отчетность составлялась на фанерке в виде расчерченной и заполненной таблицы. Предыдущая запись каждый день стиралась с помощью стеклышка.

Несмотря на «привилегированные» условия работы, я вскоре оказался в лазарете. Диагноз: пневмония и цинга. Следует сказать, что заключенных, прибывших с нашим этапом из Омской тюрьмы, голод, мороз и каторжный труд косили безжалостно. Я остался жив, наверно, только потому, что был намного моложе других, меньше и ростом, и массой, и к тому же не пытался заглушить голод водой. Все это способствовало тому, что голод на мне сказывался объективно слабее, хотя субъективно мне так же постоянно хотелось есть, я был так же голоден, как и все остальные.

Лазарет — одно из самых страшных воспоминаний лагерной жизни. Каждое утро большую часть соседей по нарам выносили навсегда. Да и что мог сделать медперсонал кроме того, чтобы на пару дней дать освобождение от работы, а в стационаре – пару таблеток аспирина, отвар хвои да баланду чуть погуще. Я все-таки выбрался из лазарета и продолжил работу в диспосте.

И вдруг – событие. Меня вызывают на вахту получить передачу! Никого знакомых в Омске у меня нет, я ничего не могу понять. Оказалось, что передача от Риты Шенфельд, моей одноклассницы, много лет вместе с Анечкой Бовшевер сидевшей за партой передо мной и тесно дружившей со всеми нами.

Не помню всего содержания Ритиной передачи, но хорошо запомнил зеленый лук (была уже весна), надо полагать, он здорово помог мне выбраться из цинги.

История этой передачи может быть включена в хрестоматию рассказов о дружбе. Рита поступила учиться во второй мединститут, который эвакуировали в Омск. Информация о том, что и мы эвакуированы в Омск, каким-то образом (очевидно, через чьих-нибудь родителей), до нее дошла. Наверно, не слишком сложно было найти Омскую тюрьму. Значительно сложнее – узнать что-нибудь о нас. Каких-либо справок посторонним, конечно, не давали. Тогда Рита решила носить нам передачи. Для приема передач в тюрьме был определенный день месяца для каждой буквы, с которой начинается фамилия арестанта. Она ходила и на букву Б (Бовшевер), и на К (Кантовский), и на С (Соболь). Так она узнала, что из Омской тюрьмы я выбыл в Омский лагерь.

Как будто из приключенческого или детективного романа была переписана в жизнь встреча Риты с Леной Соболь. Лена получила условный срок и была выпущена в чужой незнакомый город из тюрьмы, где она встречалась только с тюремными надзирательницами. И в этот момент возле тюрьмы она нос в нос сталкивается с одноклассницей и близкой подругой Ритой!

Все время, пока я находился в этом лагере, по меньшей мере раз в месяц писал заявления с требованием отправить меня на фронт. Это был совершенно искренний крик души — против Гитлера можно и со Сталиным. Писал и Сталину, и в Верховный Совет, и в НКГБ, и в прокуратуру, наверно, и еще куда-то. Тем не менее я был достаточно зрелым и не рассчитывал на ответ.

И вдруг, совершенно неожиданно, вызывают во вторую часть и дают расписаться за новое постановление ОСО. В нем написано, что 10 лет ИТЛ заменяются на 5 лет ИТЛ с применением какой-то статьи УК. Как мне разъяснили, это означает отправку на фронт. Это был ноябрь 1942 года.

До сих пор ничем, кроме сопутствующего мне в жизни везения, я не могу объяснить происхождение этого постановления ОСО. Возможными основаниями могли стать:

• множество моих обращений и заявлений;
  
• мой достаточно молодой возраст – 19 лет;
  
• национальность – по паспорту я латыш, а в это время усиленно создавались и пополнялись национальные соединения.
  

Доводом в пользу третьего варианта может служить то, что из военкомата меня направили не на сборный пункт и в маршевую роту, а на пассажирский вокзал самостоятельно добираться в запасный латышский полк, расположенный в Гороховецких лагерях. Ехать надо было до Горького.

Так для меня закончился Омлаг.

Этот эпизод необычен только потому, что это не просто стандартное этапирование заключенных из одной тюрьмы в другую, а выполнение задачи государственной важности — эвакуация государственных ценностей в далекий тыл, подальше от зоны военных действий.

«Государственные ценности» в виде московских арестантов (из каких именно тюрем, не знаю, но меня – из Малой Лубянки) свозили в Таганскую тюрьму (ее разрушили в хрущевские времена. Теперь от нее осталась только песня). Это было в самых первых числах июля 1941 года, на второй неделе войны. Там несколько дней нас считали, пересчитывали, учитывали, сортировали. После этого вывезли на станцию Лосиноостровская, где запаковали в товарные вагоны (на каждом обозначено: 40 человек, 8 лошадей), оборудованные нарами и парашей.

Довольно долго мы добирались до Омска, стояла страшная жара, основным питанием была селедка иваси, которую после нескольких дней пути научились съедать безо всяких отходов, с костями, потрохами и чешуей.

Оглушительное обстукивание вагонов деревянными молотками при каждой остановке, лай конвойных и их собак, все было как на всяком нормальном этапе.

В Омске нас разместили в той самой тюрьме, которую обессмертил Ф.М. Достоевский. Правда, в камере с 11 металлическими топчанами нас было около 60 человек.

Этап и пребывание в Омской тюрьме подробно и почти документально описал в своей повести «Сталинская премия» мой друг Сергей Щеглов (Норильский), с которым я познакомился и подружился в те далекие годы, дружу и встречаюсь и в наши дни.

Однако Сергей писал художественное произведение, избегал использовать настоящие фамилии, поэтому позволю себе назвать собственными именами некоторых его персонажей – наших сокамерников.

Начну с самого Сергея. Норильский – его литературный псевдоним. Студент московского педагогического института, родом из Мурома, сын репрессированных родителей. Со школьных лет он публиковался в местных газетах. Мы оказались соседями на полу камеры в Омской тюрьме. Много месяцев обсуждали историю нашей страны, проблемы марксизма и политэкономии, искали ответа на те вечные вопросы, которые стояли перед нами на воле.

Из Омска Сергей попал в Норильск, после срока, как положено, был оставлен на вечное поселение, окончил заочный политехнический институт, печатался в местной прессе, а когда смог переехать в Россию и обосновался в Туле, окончательно стал профессиональным журналистом и писателем. Он автор более десяти книг, многих статей и очерков в литературных журналах, а также многочисленных газетных материалов. Тула стала его родным городом, а он – краеведом и историком этого края, биографом многих выдающихся туляков.

Настойчивый и верный друг, он разыскал меня в Москве после более чем 15-летней разлуки.

С.Л. Щеглов. 2009

Сергей является создателем и бессменным руководителем Тульского Мемориала. Многочисленные жертвы политических репрессий, их дети, внуки и другие родственники идут к нему за советом, за помощью. Он создал и выпустил уже несколько томов Книги памяти жертв политических репрессий Тульской области.

О других наших сокамерниках.

Самым ярким из них был, безусловно, Исидор Морчадзе. Профессиональный революционер, член партии (наверно, и боевой организации) эсеров, организатор и исполнитель ряда удавшихся и не удавшихся побегов из царских тюрем. В историю революционного движения вошел подготовленный и проведенный им знаменитый побег из Новинской женской тюрьмы в начале прошлого столетия. Определенную роль он сыграл и в развитии революционного духа молодого Владимира Маяковского, с семьей которого был близок.

Он громко, страстно, с грузинским темпераментом возмущался тем, что Сосо его посадил, Сосо, с которым они в начале века вместе занимались революционной борьбой и совершали эксы в Закавказье. Судя по каким-то примечаниям, которые уже в конце 50-х (или начале 60-х) я вычитал в «Литературном наследии», он все-таки сумел докричаться до Сосо и тот его выпустил. (Забывшим историю КПСС напоминаю, Сосо, грузинское уменьшительное от Иосиф – одна из партийных кличек Сталина).

Запомнился Сима Браверман, московский инженер, главный диспетчер ГПЗ-1, одного из первенцев советского машиностроения. Ему довелось перенимать опыт производства шарикоподшипников в Италии, а такое без последствий проходило в нашей стране редко. Ежедневно он делал зарядку и выглядел при этом весьма живописно. Коренастый, с широкими плечами и мохнатой грудью, очень загорелый (его арестовали сразу после отпуска на юге). А камера смотрела и дивилась, как он расходует те жалкие калории, которые мы получали. В борьбе со временем и бездельем, мы с ним даже пробовали заниматься итальянским языком, однако успехами я похвастаться не мог.

Больно было смотреть на нескольких немецких коммунистов, работников Коминтерна, которые ушли от Гитлера и Гес и пришли в советскую тюрьму. У них был постоянно подавленный вид.

Остался в памяти очень рыжий, несмотря на остриженные волосы, литературный критик Левин (имени не помню). Ему я систематически проигрывал в шахматы.

Жить в тюрьме было совсем нелегко. 450 граммов хлеба, 2 миски баланды, духота, отсутствие прогулок хотя и оставляли вас живыми, но тонкими, звонкими и прозрачными.

Но самым мучительным было другое: информационный голод. Шла страшная война, а мы ничего о ней не знали – то ли наши в Берлине, то ли немцы в Москве. А большинство из нас были настоящими патриотами! Это было настоящей психологической пыткой и, думаю, не для меня одного.

Всему приходит конец. В начале зимы меня вызвали, долго водили по этажам и коридорам, завели в какую-то камеру с письменным столом и предложили расписаться за решение Особого Совещания – 10 лет ИТЛ.

Начиная с середины 1950-х годов о тюремной и лагерной жизни нашей эпохи написано немало. Не думаю, что кто-либо из числа писавших ранее и пишущих ныне рассчитывал написать ярче, жестче или интереснее, чем это в трагедиях Шаламова, летописях Солженицына или в блестящей книге Фрида. Ни в коей мере не претендуя на литературный талант, постараюсь быть достаточно лаконичным и рассказать лишь об отдельных эпизодах, в основном не особенно характерных для обычной жизни «простого советского заключенного».