Фотокорреспондент «Новой» вместе с 91-летним политзаключенным Владимиром Кантовским съездила к Соловецкому камню на акцию «Возвращение имен»

Поименно вслух from Anna Artemeva on Vimeo.

В 1941 году десятиклассник Владимир Кантовский и его друзья заступились за своего учителя истории Павла Артуровича Дуковского, осужденного по политической 58-ой статье. Подростков арестовали и приговорили к 6 годам за «антисоветскую агитацию».

Видеосюжет.

Шестьдесят лет спустя после своей смерти Сталин, один из самых жестоких диктаторов в истории человечества, вновь воспринимается многими в России как великий лидер.
Объяснить этот парадокс — одна из целей документального фильма «Тень Сталина». Опираясь на работу, которую на протяжении последних двадцати пяти лет ведет общество «Мемориал», авторы фильма стремятся понять, почему призраки террора, вытесненные на край истории, продолжают и сегодня преследовать российское общество, становясь препятствием на пути демократизации.
Обращаясь к последним свидетелям Гулага и многочисленным архивным документам, «Тень Сталина» делает попытку осмыслить тоталитарные системы 20 века и трудный путь их преодоления.»

16-12-2011 01:49:00

«58-я. Неизъятое» Владимир Кантовский. Фотография, украденная из дела

«Я горжусь тем, что относился к категории, которую Сталин должен был сажать»

«Я горжусь тем, что я относился к категории, которую Сталин должен был сажать. Меня взяли в десятом классе за листовки в защиту учителя истории Павла Артуровича Дуковского. Он был замечательным учителем, заставлял нас мыслить, четко давать объяснения событиям…»

Статья 58 Уголовного кодекса РСФСР, обвинение Владимира Кантовского:

58-10. Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти <…>, а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания.

58-11. Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, приравнивается к совершению таковых.

Владимир Кристапович Кантовский

Родился в 1923 году в Москве.

Весна 1941 года — после ареста школьного учителя истории Владимир Кантовский и его друзья напечатали и разослали несколько протестующих писем-листовок.

30 июня 1941-го — арест. Приговор ОСО — 10 лет исправительно-трудовых работ, этап в лагерь в Омск.

1942-й  — Владимир пишет многочисленные заявления с просьбой отправить его на фронт. В конце 1942-го приходит решение ОСО о замене 10 лет лагерей на 5 лет с отправкой на фронт в штрафбат.

Февраль 1943-го — тяжелое ранение в первом же бою во время операции по ликвидации Демянинского плацдарма.

Февраль-август 1943-го — лечение в госпиталях, освобождение, возвращение в Москву.

Лето 1945-го — повторный арест, следствие во внутренней тюрьме Лубянки, новый приговор: шесть лет лагерей и три года поражения в правах.

1946–1950 гг. — этап в лагерь в городе Молотовск, работа в механических мастерских техноруком, затем бригадиром.

1950-й — перевод в инвалидный лагерь в поселке Абезь.

1951–1956 гг. — окончание срока, бессрочная ссылка в Воркуту, работа на заводе.

1956-й — реабилитация, возвращение в Москву.

Эту фотографию в 90-е я стащил из своего уголовного дела. Сделали ее в 1941-м, после первого ареста, на Малой Лубянке. Когда меня арестовывали второй раз, зачем-то сразу подбили глаз, непонятно зачем. А первый раз нормально: пришли ночью, всё перевернули вверх ногами и увезли.

С честью могу сказать, что я относился к той категории, которую Сталин должен был сажать. Тех, кто смел мыслить, то есть не кричать «ура» на каждое его слово — он от членов Политбюро до школьников сажал.

Меня взяли в десятом классе за листовки в защиту учителя истории Павла Артуровича Дуковского. Он был замечательным учителем, заставлял нас мыслить, четко давать объяснения событиям. 16 марта 41-го года его арестовали. В ответ мы — Лена Соболь, Анечка Бовшерер и я — выпустили письма-листовки: один-два листочка папиросной бумаги — и отправили по адресам наших одноклассников.

Лена подписывала листовки Едкий Натр, я — Десять Двадцать, это был номер ордера на арест отца (Кристап Кантовский был арестован в 1938 году и осужден на три года лагерей. — Е.Р.). А Анечка из любви ко мне печатала эти письма на машинке. Письма, конечно, были резкими: «Знайте: потенциальная энергия, скрытая в нашей мысли, обратится в кинетическую, которая всей своей мощью обрушится на темные, косные силы». Мы понимали, что это готовая статья. Но юношеский максимализм…

На фотографии я спокоен. Я уже отдавал себе отчет в том, что дадут мне, очевидно, лет десять. Нормальный срок, раз уж попал — так попал, я же знаю, в какой эпохе живу. Ужаса не было, только ужасная досада, что началась война, а я, вместо того чтобы воевать, сижу в тюрьме. И когда мне дали десять лет и отправили в Омск, стал проситься на фронт.

Заявлений я написал десятки. Это, наверное, был первый урок лагеря: если хочешь чего-то добиться, бей в одну точку. Каждый раз, как находишь кусочек бумажки, пиши заявление. Другие уроки: никогда ничего не жалей из барахла (в Омске я выжил, потому что сразу обменял московское пальто на хлеб и немедленно обе 900-граммовые пайки хлеба съел) и веди себя по возможности честно по отношению к себе и товарищам.

В общем, к концу года пришло решение о замене 10 лет лагерей на пять с отправкой в штрафную роту. Наверное, подействовало, что я латыш. Товарищ Сталин в те годы увлекался национальными воинскими частями, а латышей для них взять было негде: все уже сидели по лагерям.

Ранило меня в первом бою, очень тяжело, раздробило левый локтевой сустав. Штрафная рота существует один бой, потом — ее нет. Задача наша была такая, чтобы немцы как можно больше по нам стреляли, а наши зафиксировали, откуда. Сколько человек останется в живых, никого не интересовало. Но самое досадное — никто, по-моему, не фиксировал, откуда они стреляют.

В теплушке, когда везли в госпиталь, мне рассказали, что из нашей роты в живых осталось семь человек, а было нас 250. Наверное, в Омске шансов выжить было больше, но на фронт я просился вполне сознательно: против Гитлера можно даже со Сталиным идти.

Из госпиталя меня выписали с рукой на перевязи и второй группой инвалидности. Это называется «искупить вину кровью».

У меня иногда спрашивают: страшно ли в лагере и в бою? Наверное, страшно. Но это абсолютно бесполезный страх. Там от тебя ничего не зависит, совершенно ничего. И это… сказать «снимает страх» — неправильно. Наверное, прячет страх.

После госпиталя я успел жениться, два года проучиться в МГТУ им. Баумана. Я человек скромный, поэтому в анкете написал: «С 1941 по 1942 год работал в системе НКВД». Никто особо не проверял, и меня взяли. А после Победы про меня вспомнили: вроде по приговору срок у меня выходит в 51-м, а я тут на свободе гуляю!

Арестовали меня снова, подержали на Лубянке и в Бутырке и оформили новый срок — 6 лет. Фотография со второго ареста у меня тоже есть, я на ней бритый наголо и с подбитым глазом.

В лагере я пытался считать этапы на пути… на пути к свободе, скажем. Камера лучше, чем карцер. Лагерь лучше, чем тюрьма. Ссылка лучше, чем лагерь. Каким этапом считать советскую жизнь, я не знаю. Но это тоже этап.

Автор: Елена Рачева, Анна Артемьева

Постоянный адрес страницы: http://www.novayagazeta.ru/gulag/50097.html

16-12-2011 01:48:00

Владимир Кантовский: Школьные диспуты про классовую борьбу, закон о крепостном праве и бессистемная система НКВД

В арестах всегда была большая доля случайности, система-то была бессистемная. Маму случайно выпустили, я случайно получил свои 10 лет. Меня взяли 30 июня 1941 года, после двух-трех допросов отправили в Таганскую тюрьму, куда с Малой Лубянки перевозили всех, кого готовились высылать…

Папу арестовали в 1938 году за антисоветскую агитацию. Он, конечно, тоже вел себя нахально: на каком-то районном партактиве все вставали и кричали «Ура!», а он остался сидеть.

Два года папу продержали под следствием и дали три года лагерей, по тем временам это не срок. Но третий год пришелся на начало войны, поэтому до 1947 года его оставили при лагере: за зоной, но без права выезда.

Маму арестовали через три месяца после папы при ноябрьской предпраздничной зачистке. Она просидела месяц и вышла в пересменКУ между Ежовым и Берией. Берия тогда хотел продемонстрировать, что с ежовщиной покончено, и немного повыпускал.

Родители были старыми большевиками (папа был в партии с 1912 года, мама — с 1916-го), уже этим одним они были подозрительны. К тому же они были убежденные коммунисты. Коммунист — это не сталинист, антисталинистами они были всегда. Поэтому в 1948-м их арестовали снова и отправили в бессрочную ссылку в Казахстан, в Джетыгару.

Чистосердечное признание

В арестах всегда была большая доля случайности, система-то была бессистемная. Маму случайно выпустили, я случайно получил свои 10 лет. В первый день войны вышел указ выслать подальше всех социально опасных людей. Меня взяли 30 июня 1941 года, после двух-трех допросов отправили в Таганскую тюрьму, куда с Малой Лубянки перевозили всех, кого готовились высылать. Но потом, видимо, пришла команда не высылать, а сажать, раз — и 10 лет.

Ане (кроме Владимира Кантовского арестовали двух его подруг, участвовавших в рассылке листовок в защиту арестованного школьного учителя истории. — Е. Р.) дали тоже 10 лет, но года через полтора выпустили. Лену арестовали, но вину доказать не смогли. Аня про участие Лены ничего не знала, а я твердо про нее молчал. Я уже знал, что чистосердечное признание смягчает вину и увеличивает наказание. Правда, в 1945-м Лену взяли по тому же делу повторно. Она получила пять лет и отсидела их.

Когда мы писали и рассылали листовки, я понимал, что это верная статья, и даже не рассчитывал, что нас не найдут. Несколько раз по 10 экземпляров — для обвинения этого достаточно. На что я надеялся? Не знаю. Может, что голова у кого-то из читателей прояснится. Хотя это было естественно: если кто-то поднимает голос, не соответствующий голосу эпохи, он всегда оказывается в одиночестве.

С некоторыми одноклассниками мы много рассуждали. Все были марксистами, поэтому обсуждали классовую борьбу, классовые интересы, теорию классов. Мы уже были развитые ребята, знали, класс определялся отношением к средствам производства, и видели, что вроде бы угнетателей нет, а угнетенные — есть.

Сошлись на том, что страна отклонилась от ленинского курса, а Сталин — проявление того, что называлось бонапартизмом. В те времена на эти темы можно было бесконечно рассуждать.

Ценный груз

Это чертовски нудно — сидеть. Не сидеть даже, а лежать: в камере было человек 70, дышать нечем, и всем приходилось лежать один на другом. Мы были хоть и совсем юные, но достаточно умные, чтобы понимать, что получим свои 10 лет. Меньше обычно не дают, расстреливать нас было не за что.

Больше всего меня угнетало, что идет война, а мы так хорошо изолированы от общества, что не знаем: то ли наши под Берлином, то ли немцы под Москвой. Кстати, одно из преимуществ лагеря (в отличие от тюрьмы) — можно быть в курсе событий, хотя бы в рамках нашей советской агитации и пропаганды.

Когда я был еще под следствием, меня из Москвы этапировали в Омск, где продержали в тюрьме около полугода. Заключенные — ценный груз, его нельзя было держать так близко к немцам: вдруг пропадет.

После приговора меня оставили там же, в омском лагере, на строительстве авиационного завода. На общие работы меня не отправили, я ведь был грамотный. Десятилетка — это почти академическое образование по тем временам.

В первый же день, как вывели на работу, дали мне носить доски. Были они вроде бы совсем тоненькие, но уже к вечеру первого дня меня шатало. А на второй день подходит ко мне десятник, говорит: «А ты умеешь считать?» Считать доски оказалось легче, чем носить. Работа, правда, была достаточно напряженной, но я хотя бы не голодал. И постоянно, десятками, писал заявления с просьбой отправить меня на фронт. Зимой у меня начались цинга, воспаление легких. А к концу 1942 года пришло решение особого совещания о замене десяти лет лагерей на пять с отправкой на фронт.

Закон о крепостном праве

В полк, который формирует штрафные роты, меня везли по дороге Москва—Горький. Вдоль нее десятками километров тянулись военные лагеря.

Когда привезли, оказалось, что советские порядки и бюрократические законы действуют везде: и в лагере, и в армии, и всюду. В полку нас, заключенных, набралось человек пять. Я — латыш по паспорту, рядом литовец — в общем, людей этих национальностей должны были отправить в национальные части, солдат для которых тогда не хватало. Отправили нас на Северо-Западный фронт. Документы дали — и поезжайте. Без всякого конвоя, лишь бы нас сплавить.

Бежать можно было легко, но бежать я не стал. Во-первых, это безнадежное дело, где-нибудь все равно погоришь. А потом, на фронт я шел вполне сознательно: против Гитлера можно было даже со Сталиным идти.

В штрафной роте, куда нас отправило командование фронта, на 250 человек политический заключенный был всего один. Остальные — дезертиры, спекулянты, хулиганы — те, кто попали за всякие мелкие преступления. Плюс те, кого арестовали по принятому за год до войны закону, который запрещал любому работнику покидать место работы самостоятельно и отправлял в лагеря за опоздание на 21 минуту. Я это называю законом о крепостном праве.

Ранило меня в первом же бою, раздробило локтевой сустав. Можно сказать, повезло. Вы найдете немного пехотинцев, которые бы прошли от Москвы до Берлина. В пехоте всегда самые большие жертвы, а в штрафной роте —  тем более.

Второй срок

После нескольких месяцев по госпиталям я вернулся в Москву и пошел учиться в МВТУ им. Баумана. С перерывами на госпитали проучился я два года. В 1945-м кто-то вспомнил, что срок у меня должен закончиться в 1951-м, и меня взяли второй раз, дали шесть лет лагеря и три года поражения в правах. Я, конечно, представлял, в какой стране живу, но этого все равно не ожидал.

Отправили меня в инвалидный лагерь в Молотовске, куда еще с рукой на перевязи везти? В шахту-то не пошлешь.

Инвалидный лагерь — место, где людей оставляли умирать. Выглядит он как самый худший дом престарелых, притом за колючей проволокой. Плюс там особенно тяжело, потому что работать нельзя.

У меня было стойкое чувство: здесь тебе и крышка, если не вырвешься. Все равно загнешься, это лишь вопрос количества месяцев: шесть, десять или 18.

Я всеми силами вырывался, каждые две недели писал руководству лагеря: как же вы такого ценного специалиста держите без работы?! А ценный специалист — это два года МВТУ, студент-недоучка. Но если долго бить в одну точку — это действует: меня перевели на строительство завода подводных лодок, в мастерские по ремонту гидромеханизации.

Очень быстро я фактически стал их техноруком. Сам давал работу, сам проверял. Я считал, что с начальника надо взять максимум, поэтому вся бригада, за которую я отвечал, жила в апартаментах люкс (то есть на койках вместо нар) и получала максимальную пайку.

Большинство стремились облегчить свою участь, попав в санчасть, но мне, наоборот, было лучше, когда я работаю и голова занята. К тому же я понимал: попаду в санчасть — отправят меня опять в инвалидный лагерь. Приходилось обходиться самому: и руку лечить, и нарывы вскрывать.

Второй раз в лагере было гораздо тяжелее. Когда меня арестовали, я только что женился, жена была беременна. Дочка родилась без меня. Я с ней познакомился, когда ей было около 8 лет, я тогда проезжал через Москву.

Ей было 10 лет, когда я уже на законных основаниях вернулся домой. Мы с ней быстро подружились и дружим до сих пор.

Автор: Елена Рачева, Анна Артемьева

Постоянный адрес страницы: http://www.novayagazeta.ru/gulag/50132.html

Термин «гражданская жизнь» я употребил не случайно. Я впервые смог получить нормальный паспорт гражданина СССР, впервые получил право участия в выборах – до войны я был еще несовершеннолетним. Больше того, я впервые получил собственную жилплощадь – комнату в двухкомнатной квартире с видом на пути Киевского вокзала и поворот Филевской линии метро и, конечно, соответствующей акустикой. Я стал впервые работать не как ссыльный или лишенный прав, а как нормальный советский гражданин. Мне исполнилось 33 года.

Я восстановился в МВТУ, на 3-й курс. Ребята были лет на 15 моложе меня, да и ряд преподавателей не старше. С колоссальным напряжением усваивал материал. Такие вещи, как формулы дифференцирования (и многое другое), которые после 2-го курса остаются в памяти автоматом, приходилось чуть ли не каждый раз или смотреть в справочнике, или выводить – за предыдущие 13 лет дифференцировать не пришлось ни разу! Наконец, срабатывало чувство чести – в моем положении и возрасте нельзя было ни сачковать, ни списывать, ни пользоваться шпаргалками или подсказками – учиться надо было честно. Это требовало очень больших усилий, не сопоставимых с усилиями при учебе в нормальном возрасте и при нормальных условиях.

Мне везло и здесь. На нашей кафедре работали титаны гидромашиностроения Иван Иванович Куколевский, Сергей Сергеевич Руднев, Вячеслав Вячеславович Мишке (не буду перечислять еще многих достойных самого глубокого уважения профессоров, доцентов, преподавателей). Их отношение к студентам, их обучению и оценке знаний всегда вызывало и вызывает величайшее уважение. Неформальный подход этих преподавателей к своей работе лучше всего характеризовало выражение: «на экзамене можете пользоваться любой литературой, вплоть до цирковых афиш!». До сих пор сохранилось в памяти удивление и восхищение тем, как на экзамене, нисколько не расширяя тему вопроса, экзаменатор заставлял залезть в такую его глубину, о существовании которой ты и не подозревал. О нашей кафедре написано достаточно много, так что я не буду продолжать эту тему.

Вскоре после возвращения в МВТУ на меня вышли бывшие однокурсники Володя Калишевский и Леша Голубев. Они работали в ВИГМе – Всесоюзном институте гидромашиностроения — и предложили мне устроиться туда же, не бросая МВТУ. В этом институте, не раз реорганизованном, я проработал сорок шесть лет: сначала инженером, затем завлабом, начальником отдела, главным инженером.

Леша Зак был распределен на Свесский насосный завод, Борис Павлов – на Щелковский, Юра Чередниченко на ЗИС (ЗИЛ). Должен сказать, что во времена моего отсутствия ребята не теряли связи с Яной и даже потом шутливо переругивались, споря о том, кто же нес из роддома Леночку.

Шли годы. Ушла из жизни Яна. Окончила МЭИ Леночка. В мою жизнь вошла Светлана. У Лены родилась маленькая Яночка, которая тоже выросла, окончила ВУЗ, нашла Лешу и они растят Яшу. Нас навсегда покинули Витя и Анечка Шулькины, их сын Лева, Женя Ахутин, Лена Соболь, Юра Чередниченко, Леша Зак, Леша Голубев.