16-12-2011 01:49:00

«58-я. Неизъятое» Владимир Кантовский. Фотография, украденная из дела

«Я горжусь тем, что относился к категории, которую Сталин должен был сажать»

«Я горжусь тем, что я относился к категории, которую Сталин должен был сажать. Меня взяли в десятом классе за листовки в защиту учителя истории Павла Артуровича Дуковского. Он был замечательным учителем, заставлял нас мыслить, четко давать объяснения событиям…»

Статья 58 Уголовного кодекса РСФСР, обвинение Владимира Кантовского:

58-10. Пропаганда или агитация, содержащие призыв к свержению, подрыву или ослаблению Советской власти <…>, а равно распространение или изготовление или хранение литературы того же содержания.

58-11. Всякого рода организационная деятельность, направленная к подготовке или совершению предусмотренных в настоящей главе преступлений, приравнивается к совершению таковых.

Владимир Кристапович Кантовский

Родился в 1923 году в Москве.

Весна 1941 года — после ареста школьного учителя истории Владимир Кантовский и его друзья напечатали и разослали несколько протестующих писем-листовок.

30 июня 1941-го — арест. Приговор ОСО — 10 лет исправительно-трудовых работ, этап в лагерь в Омск.

1942-й  — Владимир пишет многочисленные заявления с просьбой отправить его на фронт. В конце 1942-го приходит решение ОСО о замене 10 лет лагерей на 5 лет с отправкой на фронт в штрафбат.

Февраль 1943-го — тяжелое ранение в первом же бою во время операции по ликвидации Демянинского плацдарма.

Февраль-август 1943-го — лечение в госпиталях, освобождение, возвращение в Москву.

Лето 1945-го — повторный арест, следствие во внутренней тюрьме Лубянки, новый приговор: шесть лет лагерей и три года поражения в правах.

1946–1950 гг. — этап в лагерь в городе Молотовск, работа в механических мастерских техноруком, затем бригадиром.

1950-й — перевод в инвалидный лагерь в поселке Абезь.

1951–1956 гг. — окончание срока, бессрочная ссылка в Воркуту, работа на заводе.

1956-й — реабилитация, возвращение в Москву.

Эту фотографию в 90-е я стащил из своего уголовного дела. Сделали ее в 1941-м, после первого ареста, на Малой Лубянке. Когда меня арестовывали второй раз, зачем-то сразу подбили глаз, непонятно зачем. А первый раз нормально: пришли ночью, всё перевернули вверх ногами и увезли.

С честью могу сказать, что я относился к той категории, которую Сталин должен был сажать. Тех, кто смел мыслить, то есть не кричать «ура» на каждое его слово — он от членов Политбюро до школьников сажал.

Меня взяли в десятом классе за листовки в защиту учителя истории Павла Артуровича Дуковского. Он был замечательным учителем, заставлял нас мыслить, четко давать объяснения событиям. 16 марта 41-го года его арестовали. В ответ мы — Лена Соболь, Анечка Бовшерер и я — выпустили письма-листовки: один-два листочка папиросной бумаги — и отправили по адресам наших одноклассников.

Лена подписывала листовки Едкий Натр, я — Десять Двадцать, это был номер ордера на арест отца (Кристап Кантовский был арестован в 1938 году и осужден на три года лагерей. — Е.Р.). А Анечка из любви ко мне печатала эти письма на машинке. Письма, конечно, были резкими: «Знайте: потенциальная энергия, скрытая в нашей мысли, обратится в кинетическую, которая всей своей мощью обрушится на темные, косные силы». Мы понимали, что это готовая статья. Но юношеский максимализм…

На фотографии я спокоен. Я уже отдавал себе отчет в том, что дадут мне, очевидно, лет десять. Нормальный срок, раз уж попал — так попал, я же знаю, в какой эпохе живу. Ужаса не было, только ужасная досада, что началась война, а я, вместо того чтобы воевать, сижу в тюрьме. И когда мне дали десять лет и отправили в Омск, стал проситься на фронт.

Заявлений я написал десятки. Это, наверное, был первый урок лагеря: если хочешь чего-то добиться, бей в одну точку. Каждый раз, как находишь кусочек бумажки, пиши заявление. Другие уроки: никогда ничего не жалей из барахла (в Омске я выжил, потому что сразу обменял московское пальто на хлеб и немедленно обе 900-граммовые пайки хлеба съел) и веди себя по возможности честно по отношению к себе и товарищам.

В общем, к концу года пришло решение о замене 10 лет лагерей на пять с отправкой в штрафную роту. Наверное, подействовало, что я латыш. Товарищ Сталин в те годы увлекался национальными воинскими частями, а латышей для них взять было негде: все уже сидели по лагерям.

Ранило меня в первом бою, очень тяжело, раздробило левый локтевой сустав. Штрафная рота существует один бой, потом — ее нет. Задача наша была такая, чтобы немцы как можно больше по нам стреляли, а наши зафиксировали, откуда. Сколько человек останется в живых, никого не интересовало. Но самое досадное — никто, по-моему, не фиксировал, откуда они стреляют.

В теплушке, когда везли в госпиталь, мне рассказали, что из нашей роты в живых осталось семь человек, а было нас 250. Наверное, в Омске шансов выжить было больше, но на фронт я просился вполне сознательно: против Гитлера можно даже со Сталиным идти.

Из госпиталя меня выписали с рукой на перевязи и второй группой инвалидности. Это называется «искупить вину кровью».

У меня иногда спрашивают: страшно ли в лагере и в бою? Наверное, страшно. Но это абсолютно бесполезный страх. Там от тебя ничего не зависит, совершенно ничего. И это… сказать «снимает страх» — неправильно. Наверное, прячет страх.

После госпиталя я успел жениться, два года проучиться в МГТУ им. Баумана. Я человек скромный, поэтому в анкете написал: «С 1941 по 1942 год работал в системе НКВД». Никто особо не проверял, и меня взяли. А после Победы про меня вспомнили: вроде по приговору срок у меня выходит в 51-м, а я тут на свободе гуляю!

Арестовали меня снова, подержали на Лубянке и в Бутырке и оформили новый срок — 6 лет. Фотография со второго ареста у меня тоже есть, я на ней бритый наголо и с подбитым глазом.

В лагере я пытался считать этапы на пути… на пути к свободе, скажем. Камера лучше, чем карцер. Лагерь лучше, чем тюрьма. Ссылка лучше, чем лагерь. Каким этапом считать советскую жизнь, я не знаю. Но это тоже этап.

Автор: Елена Рачева, Анна Артемьева

Постоянный адрес страницы: http://www.novayagazeta.ru/gulag/50097.html

16-12-2011 01:48:00

Владимир Кантовский: Школьные диспуты про классовую борьбу, закон о крепостном праве и бессистемная система НКВД

В арестах всегда была большая доля случайности, система-то была бессистемная. Маму случайно выпустили, я случайно получил свои 10 лет. Меня взяли 30 июня 1941 года, после двух-трех допросов отправили в Таганскую тюрьму, куда с Малой Лубянки перевозили всех, кого готовились высылать…

Папу арестовали в 1938 году за антисоветскую агитацию. Он, конечно, тоже вел себя нахально: на каком-то районном партактиве все вставали и кричали «Ура!», а он остался сидеть.

Два года папу продержали под следствием и дали три года лагерей, по тем временам это не срок. Но третий год пришелся на начало войны, поэтому до 1947 года его оставили при лагере: за зоной, но без права выезда.

Маму арестовали через три месяца после папы при ноябрьской предпраздничной зачистке. Она просидела месяц и вышла в пересменКУ между Ежовым и Берией. Берия тогда хотел продемонстрировать, что с ежовщиной покончено, и немного повыпускал.

Родители были старыми большевиками (папа был в партии с 1912 года, мама — с 1916-го), уже этим одним они были подозрительны. К тому же они были убежденные коммунисты. Коммунист — это не сталинист, антисталинистами они были всегда. Поэтому в 1948-м их арестовали снова и отправили в бессрочную ссылку в Казахстан, в Джетыгару.

Чистосердечное признание

В арестах всегда была большая доля случайности, система-то была бессистемная. Маму случайно выпустили, я случайно получил свои 10 лет. В первый день войны вышел указ выслать подальше всех социально опасных людей. Меня взяли 30 июня 1941 года, после двух-трех допросов отправили в Таганскую тюрьму, куда с Малой Лубянки перевозили всех, кого готовились высылать. Но потом, видимо, пришла команда не высылать, а сажать, раз — и 10 лет.

Ане (кроме Владимира Кантовского арестовали двух его подруг, участвовавших в рассылке листовок в защиту арестованного школьного учителя истории. — Е. Р.) дали тоже 10 лет, но года через полтора выпустили. Лену арестовали, но вину доказать не смогли. Аня про участие Лены ничего не знала, а я твердо про нее молчал. Я уже знал, что чистосердечное признание смягчает вину и увеличивает наказание. Правда, в 1945-м Лену взяли по тому же делу повторно. Она получила пять лет и отсидела их.

Когда мы писали и рассылали листовки, я понимал, что это верная статья, и даже не рассчитывал, что нас не найдут. Несколько раз по 10 экземпляров — для обвинения этого достаточно. На что я надеялся? Не знаю. Может, что голова у кого-то из читателей прояснится. Хотя это было естественно: если кто-то поднимает голос, не соответствующий голосу эпохи, он всегда оказывается в одиночестве.

С некоторыми одноклассниками мы много рассуждали. Все были марксистами, поэтому обсуждали классовую борьбу, классовые интересы, теорию классов. Мы уже были развитые ребята, знали, класс определялся отношением к средствам производства, и видели, что вроде бы угнетателей нет, а угнетенные — есть.

Сошлись на том, что страна отклонилась от ленинского курса, а Сталин — проявление того, что называлось бонапартизмом. В те времена на эти темы можно было бесконечно рассуждать.

Ценный груз

Это чертовски нудно — сидеть. Не сидеть даже, а лежать: в камере было человек 70, дышать нечем, и всем приходилось лежать один на другом. Мы были хоть и совсем юные, но достаточно умные, чтобы понимать, что получим свои 10 лет. Меньше обычно не дают, расстреливать нас было не за что.

Больше всего меня угнетало, что идет война, а мы так хорошо изолированы от общества, что не знаем: то ли наши под Берлином, то ли немцы под Москвой. Кстати, одно из преимуществ лагеря (в отличие от тюрьмы) — можно быть в курсе событий, хотя бы в рамках нашей советской агитации и пропаганды.

Когда я был еще под следствием, меня из Москвы этапировали в Омск, где продержали в тюрьме около полугода. Заключенные — ценный груз, его нельзя было держать так близко к немцам: вдруг пропадет.

После приговора меня оставили там же, в омском лагере, на строительстве авиационного завода. На общие работы меня не отправили, я ведь был грамотный. Десятилетка — это почти академическое образование по тем временам.

В первый же день, как вывели на работу, дали мне носить доски. Были они вроде бы совсем тоненькие, но уже к вечеру первого дня меня шатало. А на второй день подходит ко мне десятник, говорит: «А ты умеешь считать?» Считать доски оказалось легче, чем носить. Работа, правда, была достаточно напряженной, но я хотя бы не голодал. И постоянно, десятками, писал заявления с просьбой отправить меня на фронт. Зимой у меня начались цинга, воспаление легких. А к концу 1942 года пришло решение особого совещания о замене десяти лет лагерей на пять с отправкой на фронт.

Закон о крепостном праве

В полк, который формирует штрафные роты, меня везли по дороге Москва—Горький. Вдоль нее десятками километров тянулись военные лагеря.

Когда привезли, оказалось, что советские порядки и бюрократические законы действуют везде: и в лагере, и в армии, и всюду. В полку нас, заключенных, набралось человек пять. Я — латыш по паспорту, рядом литовец — в общем, людей этих национальностей должны были отправить в национальные части, солдат для которых тогда не хватало. Отправили нас на Северо-Западный фронт. Документы дали — и поезжайте. Без всякого конвоя, лишь бы нас сплавить.

Бежать можно было легко, но бежать я не стал. Во-первых, это безнадежное дело, где-нибудь все равно погоришь. А потом, на фронт я шел вполне сознательно: против Гитлера можно было даже со Сталиным идти.

В штрафной роте, куда нас отправило командование фронта, на 250 человек политический заключенный был всего один. Остальные — дезертиры, спекулянты, хулиганы — те, кто попали за всякие мелкие преступления. Плюс те, кого арестовали по принятому за год до войны закону, который запрещал любому работнику покидать место работы самостоятельно и отправлял в лагеря за опоздание на 21 минуту. Я это называю законом о крепостном праве.

Ранило меня в первом же бою, раздробило локтевой сустав. Можно сказать, повезло. Вы найдете немного пехотинцев, которые бы прошли от Москвы до Берлина. В пехоте всегда самые большие жертвы, а в штрафной роте —  тем более.

Второй срок

После нескольких месяцев по госпиталям я вернулся в Москву и пошел учиться в МВТУ им. Баумана. С перерывами на госпитали проучился я два года. В 1945-м кто-то вспомнил, что срок у меня должен закончиться в 1951-м, и меня взяли второй раз, дали шесть лет лагеря и три года поражения в правах. Я, конечно, представлял, в какой стране живу, но этого все равно не ожидал.

Отправили меня в инвалидный лагерь в Молотовске, куда еще с рукой на перевязи везти? В шахту-то не пошлешь.

Инвалидный лагерь — место, где людей оставляли умирать. Выглядит он как самый худший дом престарелых, притом за колючей проволокой. Плюс там особенно тяжело, потому что работать нельзя.

У меня было стойкое чувство: здесь тебе и крышка, если не вырвешься. Все равно загнешься, это лишь вопрос количества месяцев: шесть, десять или 18.

Я всеми силами вырывался, каждые две недели писал руководству лагеря: как же вы такого ценного специалиста держите без работы?! А ценный специалист — это два года МВТУ, студент-недоучка. Но если долго бить в одну точку — это действует: меня перевели на строительство завода подводных лодок, в мастерские по ремонту гидромеханизации.

Очень быстро я фактически стал их техноруком. Сам давал работу, сам проверял. Я считал, что с начальника надо взять максимум, поэтому вся бригада, за которую я отвечал, жила в апартаментах люкс (то есть на койках вместо нар) и получала максимальную пайку.

Большинство стремились облегчить свою участь, попав в санчасть, но мне, наоборот, было лучше, когда я работаю и голова занята. К тому же я понимал: попаду в санчасть — отправят меня опять в инвалидный лагерь. Приходилось обходиться самому: и руку лечить, и нарывы вскрывать.

Второй раз в лагере было гораздо тяжелее. Когда меня арестовали, я только что женился, жена была беременна. Дочка родилась без меня. Я с ней познакомился, когда ей было около 8 лет, я тогда проезжал через Москву.

Ей было 10 лет, когда я уже на законных основаниях вернулся домой. Мы с ней быстро подружились и дружим до сих пор.

Автор: Елена Рачева, Анна Артемьева

Постоянный адрес страницы: http://www.novayagazeta.ru/gulag/50132.html